«Следующий этап развития правовой функции — создание системы судебного планирования»

«Следующий этап развития правовой функции — создание системы судебного планирования»


ДОСЬЕ «СН»
Квитко Роман Владимирович
Родился 17 августа 1976 года в Угличе, Ярославская область. В 1998‑м закончил факультеты юридический и лингвистики и международного сотрудничества Ульяновского государственного университета. Дополнительное образование: University of London, степень LLM, бизнес-школа IMD, EMBA. В 2000–2001 годах работал юристом в группе «Сибирский алюминий», с 2001 по 2006 год занимался адвокатской практикой. В 2006 году работал в «Сибуре», с 2007-го — в «Газпром нефти» в должности заместителя начальника правового департамента, в 2009–2010 годах — заместитель генерального директора NIS по правовым и корпоративным вопросам. Затем — на аналогичной должности в «Газпромнефть-Развитии», с июня 2012 года — директор дирекции по правовым вопросам «Газпром нефти».

Создание единой информационной системы — один из шагов в развитии правовой функции «Газпром нефти», связанной с изменением самого правового поля в отрасли, стране и мире, появлением новых тенденций и новых вызовов. Об актуальных и перспективных задачах, которые стоят перед корпоративными юристами, и о путях их решения корреспонденту «СН» рассказал глава дирекции по правовым вопросам компании Роман Квитко

— «Газпром нефть» в 2015 году отмечает 20-летие. Отрасль за это время поменялась достаточно серьезно — как эти два десятилетия изменили работу корпоративных юристов?

— Тот период запомнился как время абсолютной неопределенности. Тогда я был еще не юристом, а студентом, и, например, мы подходим к сессии, и тут выясняется, что у нас новая Конституция. Начинаешь изучать гражданское право, тут же меняется Гражданский кодекс.

А само право все 1990‑е и начало 2000‑х во многом воспринималось бизнесом как довесок к достигнутым на понятийном уровне договоренностям, царил определенный правовой нигилизм. Отсюда и такие явления, как рейдерство, корпоративные войны. Этого не избежала и наша компания — было и противостояние с бывшим партнером по поводу Приобского месторождения, и история с Московским НПЗ, где очень долго не могли найти общего языка с другими акционерами.

После времени «правового беспредела» наступил период правового романтизма, характеризовавшийся модой на английское право. В принципе, это был необходимый этап, ведь частный бизнес тогда завершил период первоначального накопления капитала и пытался максимально сохранить завоеванные позиции. Все мечтали об IPO и М&A.

Что касается отношений с государственными органами, то, например, институты налогового права 20 лет назад только формировались, и порядка 80% споров с налоговой заканчивались в пользу налогоплательщиков. Налоговикам не хватало элементарной квалификации, а сейчас статистика ровно противоположная. В целом же регуляторная нагрузка сегодня выросла кратно. В принципе, невозможно себе представить в прежние годы иск Росприроднадзора на 1,4 млрд рублей или многомиллиардные штрафы ФАС. Государству было просто не до этого.

Раньше юрист, руководствуясь какими-то общеправовыми соображениями, должен был фантазировать, выстраивать некие конструкции, заполняя пробелы в законодательстве. Сейчас это поле сильно сузилось, стали более понятны правила игры, право и судебная практика стабилизируются. Стало можно работать и предсказывать результат.

— Судя по недавним новостям из Конституционного суда, компания сама активно участвует в формировании и, если надо, корректировке этих правил игры?

— Здесь речь идет не о формировании законодательства, а о не менее важной составляющей — о правоприменении, направлении судебной практики в правильное русло, в хорошем смысле юридическом лоббизме. Действительно, для нас это уникальное достижение — в этом году впервые в истории компании мы получили положительное решение Конституционного суда, и не одно, а сразу два.

Сначала мы решили долго нерешаемую проблему возможности обжалования в суде актов госорганов, которые издаются в форме писем и разъяснений, но по факту обязательны к применению, даже если их положения не соответствуют действующему законодательству. Когда мы говорили в суде, что положения какого-то письма неправомерны, нам отвечали: «Это не нормативный акт, суд этим не занимается».

В нашем конкретном обращении в суд речь шла о письме налоговой службы, обязывающем нас как налогоплательщиков пересчитывать и доплачивать НДПИ, рассчитываясь за недостаток оперативности госорганов, не утверждающих вовремя нормативы технологических потерь при добыче. Согласитесь, требование сложно назвать обоснованным, а таких требований появляется немало.

— Второе решение Конституционного суда касалось очень больной сферы во взаимоотношениях государства и нефтяных компаний — экологии?

— Да, речь шла о взыскании платы за вред, нанесенный окружающей среде при разливах нефти из промысловых трубопроводов. Вроде бы простая ситуация, но прописанная в законодательстве настолько противоречиво и неконкретно, что в итоге все заканчивалось тем, что компания за свои деньги устраняла загрязнение, а после этого еще и компенсировала государству ущерб. То есть по сути нефтяники несли наказание дважды за одно и то же нарушение, что противоречит коренным принципам права.

Начав работать над проблемой в 2013 году, мы собрали огромный объем фактического материала, правовых и экспертных заключений. Но труд был проделан не зря: теперь из платы за загрязнение будут вычитаться расходы, понесенные компанией при его устранении, что даже навскидку принесет реальный эффект в десятки миллионов рублей ежегодно.

— Насколько я знаю, юристы компании все же не ограничиваются только вопросами правоприменения и участвуют в полноценном законотворчестве...

— Это не наша основная функция, поэтому скажем так: мы достаточно активно помогаем другим подразделениям, которые занимаются законотворчеством. Однако есть у нас и свои проекты — сейчас работаем над проблемами недропользования — ключевого для компании направления.

Простой пример: нефтяные оторочки месторождений, которые разрабатывает «Газпром». Логично, что газовикам они не очень интересны и нефтяными проектами должна заниматься нефтяная компания. Но тут появляются проблемы, неразрешимые при существующем законодательстве. Например, вычленить именно нефтяную часть из единого участка, который разрабатывается на основании единой лицензии, нельзя, и мы имеем право там работать только в качестве оператора. Но такой статус не позволяет поставить на баланс запасы, что во многом лишает проект смысла.

Почему российские арктические шельфовые месторождения осваиваются нашими коллегами по отрасли с привлечением иностранных партнеров по английскому праву и через учрежденные в Люксембурге компании-операторы? Потому что по российскому праву невозможно договориться ни о непропорциональном финансировании, ни о распределении геологических, экологических и т. п. рисков. Но теперь применение английского права проблематично — санкции прямо запрещают консультантам оказание российским компаниям такого рода услуг. Изучив ситуацию, мы предложили ввести в российское законодательство институты рискового операторского договора и соглашения о совместной деятельности (консорциума), которые успешно используются во всем мире. Речь идет о формировании эффективных институтов разделения рисков и привлечения инвестиций для совместного с партнерами, как российскими, так и иностранными, освоения месторождений.

— Мы сами за границей практически везде так работаем.

— Да, но по иностранному праву. Почему же не привести наше собственное право в соответствие с лучшими образцами?

— Тем не менее многое в российском бизнесе завязано именно на зарубежном праве.

— Сейчас тенденция разворачивается в прямо противоположном направлении. Я говорю о правовой деофшоризации — об уходе от регулирования наших бизнес-процессов зарубежными судами и иностранным правом. Посмотрите, сколько в свое время различных компаний для управления проектами в России учреждалось за рубежом. И контракты регулировались английским правом, и суды для разрешения спорных вопросов выбирались зарубежные. У нас не было своего проработанного правового регулирования, было много вопросов к отечественным судам — никто просто не решался рисковать. Сейчас правовая система улучшается, становится гибче — и все стали задумываться: а зачем учреждать «дочку» в Нидерландах для управления собственным активом в России?

Была, наверное, в 90‑х еще и какая-то наивная вера в торжество демократии и справедливости, в том числе правовой — и суды за рубежом идеальные, и право прекрасное... Посмотрите на решение Постоянной палаты третейского суда в Гааге по так называемому делу ЮКОСа (Yukos Universal против РФ) — где в этом сомнительном документе ценой $50 миллиардов идеалы? Мне кажется, это уже история, мало относящаяся к праву.

— «Газпром нефть», кстати, дело ЮКОСа никак не задевает?

— Мы провели огромную работу по анализу рисков в этой связи и считаем, что нашим активам за рубежом не угрожает изъятие по искам акционеров ЮКОСа, по крайней мере если не учитывать непредсказуемую политическую составляющую. Честно говоря, сейчас мы действительно опасаемся политизированных решений. Рост споров за рубежом, связанных с необоснованными исками, — отчетливо просматривающаяся тенденция.

— С чем связываете появление такой тенденции?

— Ну, во‑первых, мы развиваемся и активно работаем за рубежом. В связи с этим появляются хозяйственные споры.

Кроме того, в последнее время явно наметился тренд на экстерриториальность, особенно в этом усердствуют США, которые считают относимыми к своему ведению любые вопросы по всему миру, даже когда вы просто пользовались американским сервером для переписки или использовали доллары для расчетов. Выходя за рубеж, вы незримо для себя попадаете под неведомые вам юрисдикции и обязательства, становитесь уязвимыми.

Ну и, как всегда, в непростой политической ситуации появляются люди, желающие половить рыбку в мутной воде. Например, иск Фрейдзона вообще уникальный случай. Ну как можно серьезно относиться к иску, в котором человек требует $540 млн от «Газпром нефти» и ЛУКОЙЛа за то, что в лихие 90‑е его якобы обидел кто-то из партнеров по бизнесу при разделе ТЗК в аэропорту Пулково? К чести американского суда, в этом случае он подтвердил свою независимость, не найдя оснований для рассмотрения дела. Посмотрим, чем кончится апелляция.

— В разговоре о политической ситуации вряд ли можно обойти вниманием иск «Газпром нефти» к Евросоюзу по поводу введения экономических санкций. В таком действии есть какая-то перспектива?

— Поверьте, это не просто демонстрация несогласия или использование повода, чтобы потренироваться. Мы очень скрупулезно оценивали необходимость подачи такого иска и считаем вероятность положительного исхода этого дела достаточно существенной. Это мнение разделили с нами и другие крупнейшие компании, такие как Сбербанк, «Роснефть». Надежду на успех дает и опыт Ирана, также подвергавшегося санкциям ЕС. Иранцы выигрывали споры с Евросоюзом в суде где-то в трети случаев.

Что касается санкций в отношении российских компаний, то совершенно очевидно, что решение об их введении очень плохо мотивировано и сформулировано. В принципе, единственное, что там написано, — это «в целях оказания давления на Российскую Федерацию». Ожидаем рассмотрения спора в 2016 году, надеемся на справедливое и неангажированное решение.

— У корпоративных юристов в целом прибавилось работы с введением санкций?

— Да, нам пришлось создать отдельный центр компетенций для решения возникающих вопросов. Идет мощный вал запросов от бизнеса, касающихся возможности использования того или иного способа оплаты, схем поставок. Масса вопросов по сделкам у наших контрагентов, особенно у финансовых учреждений. Это было одним из ключевых направлений работы в 2014 году.

— Какие еще направления актуальны?

— Основная задача сегодня, как ни банально это звучит, — это судебная работа. За последнее время количество судебных исков по группе выросло в разы. У нас в 2014–2015 годах на сумму порядка 60 млрд рублей только крупных дел, находящихся на контроле в корпоративном центре. В эту цифру, конечно, включены и дорогостоящие иностранные иски, о которых мы уже говорили, но не только.

В России появились совершенно новые тенденции. Во-первых, компания стала много строить, а при реализации таких проектов всегда возникают какие-либо разногласия с подрядчиками. Актуальность проблемы заставила нас внедрить новую стратегию работы: сейчас мы просчитываем все возможные судебные риски уже во время нового крупного строительства, собираем доказательства, формируем позицию. В последнее время судами рассмотрено несколько крупных споров подобного рода на общую сумму порядка 500 млн рублей. Пока статистика в нашу пользу.

Еще один фактор, вызвавший рост разбирательств в судах, — ухудшение экономической ситуации в стране. Некоторые контрагенты стали менее ответственно относиться к выполнению своих обязательств. Перед юристами ставится задача нулевой толерантности к нарушению интересов группы при сохранении разумности в оценке перспектив разбирательства.

При этом есть и обратное движение — на волне ухудшающейся экономической обстановки появляются желающие подзаработать и в России, да и просто городских сумасшедших никто не отменял. Был у нас недавно иск от бывшего акционера одного из дочерних обществ с требованием признать «колониальный режим процессинга незаконным».

Еще я бы, наверное, в качестве важного фактора отметил повышение активности регуляторных органов. Много судов по искам Росприроднадзора, Ростехнадзора. Эти дела очень сложные, они не чисто юридические, базируются на фактических и технологических моментах. Суммы и риски здесь зашкаливают.

Относительно недавно в разряд важных вошло такое направление, как защита интеллектуальной собственности.

— Речь идет о защите брендов или технических разработок?

— О брендах. Еще недавно это было какой-то западной экзотикой, красивыми словами: бренд, копирайт, патент... А сейчас таких дел у нас все больше. Например, недавно с компании требовали 551 млн рублей за использование бренда Drive Cafe. Фальсифицировали доказательства, что используют этот бренд где-то в своей деятельности. Мы обратились в правоохранительные органы, и истец срочно отозвал иск. А сколько заправок находим, покрашенных в наши цвета. Такой рост количества судебных процессов вывел в разряд первоочередных задач еще одно направление работы: создание системы предотвращения и планирования судебных рисков.

— За счет чего?

— Начали мы с решения проблемы консолидации всей правовой информации по группе в рамках автоматизированной системы. Ведь управлять рисками можно, только видя всю картину целиком. Но до сих пор у нас не было возможности сделать срез на текущий момент: сколько предъявлено исков, какого рода, сколько выиграли, сколько взыскали и так далее, а в силу этого не было и возможностей для аналитики и оценки трендов. Вернее, не было возможности делать это эффективно — информацию искали и подбирали вручную. Сейчас у нас уже есть электронная база данных — с помощью департамента информационных технологий мы создавали и настраивали систему, которая получила название КЮРАСАО, несколько лет.

Еще один важный инструмент — общий портал правовой функции, где происходит обмен важной для правовых рисков группы информацией, доводятся рекомендации по правоприменению, приводится статистика и аналитика. То есть создается единое информационное поле. За счет всего этого мы подошли к следующему этапу развития — созданию системы судебного планирования.

— То есть количество и цена исков станет плановым показателем?

— Если очень утрированно. Действительно, считается, что работа в судах — это деятельность реактивная: подали на вас в суд иск — процесс пошел. А можно ли это предвидеть? Мы считаем, что, имея всю картину по группе, получив доступ к бухгалтерской информации, данным о задолженностях, зная обо всех существующих проектах, собрав статистику за какой-то период времени, с определенной степенью точности мы можем предсказать появление тех или иных исков. И главное — предсказать результат.

В следующем году мы впервые сформируем судебный план по группе — то есть постараемся оценить, по каким категориям, сколько и каких исков будет заявлено, какие ресурсы нам для этого потребуются, сколько выиграем и проиграем. Это очень важно, так как без качественного планирования и, соответственно, аккумуляции и распределения ресурсов невозможно добиться нужного результата. Ведь каждый крупный суд — это полноценный проект. Для примера: только одно из недавних дел в нашем производстве включало в себя разработку судебной стратегии, несколько заключений по перспективам разбирательства, восемь параллельных судебных процессов, 35 заседаний, троекратное вынесение и отмену обеспечительных мер, более 100 процессуальных документов, защиту от взыскания с дочерних обществ компании, три экспертных заключения, два научных, поиск свидетелей и документов. Это огромная работа по координации деятельности многих подразделений компании, внешних контрагентов, консультантов, детективов и т. п.

Параллельно с планированием нам крайне важно работать над качеством текущей работы.

— Оно сегодня недостаточное?

— Не в этом дело. Скорее вот в чем вопрос: знаете, это как терапевт в больнице — сидит человек, прописывает пилюли, и никто не интересуется его работой. А работой хирурга при этом все восхищаются, хотя хирург занимается тем, что не долечил терапевт.

— И тем, что диагностировал терапевт.

— Совершенно правильно. Вот здесь, мне кажется, и надо сосредоточить основной фокус в работе. Это комплексная задача, не только юридическая. В большинстве случаев спор проигрывается до его начала из-за нарушений условий договора или требований закона, неосторожной переписки — в общем, по причине безответственности. Поэтому, я считаю, надо сосредоточиться не на громких победах в судах, а минимизировать судебные риски еще на стадии заключения и исполнения договоров. В этой связи одна из основных задач правовой функции — выработка рекомендаций для бизнеса, более жесткий подход к контрагентам и условиям договоров, повышение эффективности претензионной работы, сопровождение контракта в период его жизни, применение различных мер защиты интересов группы, начиная от удержания и заканчивая использованием корпоративных гарантий. Чтобы хирург был менее востребован, ведь операция — это крайнее средство.